В каждой намеченной пунктиром истории, как известно, существуют свои чуланчики-тайнички. И в этих укромных до поры до времени тайничках могут находиться нити и ключи, ведущие к пониманию многих основ расследования. Вот на активные поиски подобных тайничков я и нацелил себя.

В Екатеринбурге я провёл встречу с Михаилом Петровичем Шаравиным^[1], чьи показания и впечатления всегда очень ценил. 26 февраля он первый обнаружил вместе с Борисом Слобцовым палатку дятловцев, а 27-го числа вместе с Юрием Коптеловым — первых погибших у кедра. Встреча состоялась в кафе «Мастер и Маргарита», где 4 мая 2013 года прошли поминки Ю.Е. Юдина.

В материалах уголовного дела, к сожалению, нет показаний Шаравина. По непонятным причинам его не допрашивали. Это огромное упущение. Дело в том, что Михаил Петрович вырос на тюменском севере, он следопыт и охотник. И недаром он внёс такой вклад в поисковые работы, сделав две важнейшие находки. Этот человек с аналитическим даром мог дать на тот момент важнейшие сведения. Кстати, стоит отметить, что ценных свидетельских показаний в уголовном деле со стороны поисковиков не так много: Масленников, Атманаки, Аксельрод, Лебедев, капитан Чернышев.

Безусловно, меня интересовали И. Пашин и А. Чагин. Тем более, что вместе с Шаравиным и Слобцовым в день обнаружения МП находился лесник Иван Пашин.

«Мы встретились 23-го февраля, нас подвели к вертолёту. Я летел с Чеглаковым. Пашин, по-моему, со второй группой летел. Мы увиделись с ними перед посадкой в вертолёт. Заметили, что эти люди не входят в нашу группу. Нас у костра 11 человек и двое не наши. Первый базовый лагерь на Лозьве, первая ночёвка с ними. Далее мы шли по маршруту и нам сказали, что это проводники.

Я могу сказать, что они как проводники совершенно себя никак не проявляли. Ведь если он проводник, он должен рассказать куда идти, объяснить, что мы ищем. Они вначале поисков вели себя совершенно незаметно, шли послушно где-то в конце группы.

Наша группа по Лозьве стала спускаться вниз. 24 февраля, около двенадцати часов, поступил вымпел с информацией, что в низовьях Ауспии манси обнаружили стоянку дятловцев. И стало ясно, что они на перевал шли по Ауспии. Отсюда мы изменили направление движения и стали переходить на Ауспию. Сделали ещё одну ночёвку на перевале и 25-го спустились к Ауспии часам к трём и пересекли лыжню. Нашли мы её, эту лыжню. и на всём этом маршруте наши доблестные проводники абсолютно ничем себя не проявили.

Я достаточно активно себя вёл и старался следить, куда мы идём. Хоть карты у меня не было, но эту местность я представлял неплохо. С описаниями Слобцова и Коптелова у нас явные расхождения в том, каким путём мы шли. Они считают, что мы в низовье Ауспии вышли и шли по Ауспии где-то, поднимались, отслеживали лыжню. Ничего мы там не отслеживали. Мы, наоборот, по Лозьве шли, переходили в Ауспию. Они тоже ориентировались недостаточно хорошо и в книге Буянова дают маршрут, который не соответствует действительности.

Выбросили нас под гору 1024. И вот от неё мы начали путешествие. А они считают, что высадили нас гораздо ниже по Лозьве.

Таким образом, я интересовался маршрутом и вне моего поля они не могли ускользнуть как проводники. Такая картина была до 26-го числа. В тот день мы разделились и пошли по лыжне. Я, Слобцов и Пашин. Вышли на перевал и когда мы подошли к Останцу, а след мы давно уже потеряли выше уровня леса, Пашин стал активно проявлять себя и рассказывать про местность. Он начал рассказывать про особенности подхода к горе Отортен.

Мы со Слобцовым подумали, что, возможно, дятловцы по пути на Отортен мимо этого места могли проходить. А это направление, если спиной к Останцу встать и нацелиться на отрог, то это направление, по которому они могли идти. Мы решили добежать до отрога и постараться сориентироваться на месте. Мы изъявили желание туда пойти, при этом Пашин сказал нам, что он приболел и останется за камнем. При этом он показал направление, по которому он советует идти. Затем встал у Останца и смотрел в том направлении.

Мы побежали с Борисом туда. Я сканировал местность и именно в указанном направлении мы и наткнулись на палатку. Уже позднее этот факт стал наводить меня на мысль, что Пашин, возможно, уже там был. И в некоторых материалах я прочитал о том, что Пашин рассказывал, что был первооткрывателем места расположения палатки и кедра. Вряд ли ему были нужны какие-то лавры, он просто приводил свои воспоминания.

Я предположил, что был Пашин на месте ещё до нас, до наших официальных поисков, когда приводил туда группу военных людей в качестве проводника. Манси Самбиндалов говорил, что после дятловцев по их лыжне проходили люди на узких лыжах. Всё это вместе связывается в то предположение, что его взяли в проводники.

Иван Пашин скромно себя вёл, старался находиться всегда в тени. Но я вот тоже понимаю, что человек, основная цель которого привести нас к «обнаружению» палатки, будет вести себя соответствующим образом. Не встревать в наши перепалки, разговоры и будет пока в тени, но в нужный момент он «оживится» и выполнит свою миссию. Пашин знал местность, Чеглаков её не знал. Чеглаков смелее и увереннее себя вёл. Он выглядел военным человеком в форме, подпоясанный, с фотоаппаратом.

27-го мы с Коптеловым ушли первыми из лагеря, спустились к кедру, нашли первых погибших. Весь этот день Чеглаков исчез из нашего внимания. Где он был, что он делал? Находился ли он у кедра и фотографировал ли, я не могу сейчас сказать. Поскольку он проводник был совсем слабым и ненужным, значит, можно сделать предположение, что у него была иная миссия. Мысль у меня была, что, может быть, это он одеяло от кедра унёс. Возможно, и нет.

Скорее всего, это происходило естественным путём. Фотография, подтверждающая, что одеяло было, — она есть. Одеяло на этом снимке прослеживается (позднее М.П. Шаравин изменил своё мнение по поводу присутствия одеяла — прим. Автора). Потом есть фотография, где на Кривонищенко и Дорошенко одеяла нет, но фактура осталась. Такие овалы явные, после снятия какой-то ткани, но снега то уже совершенно нет, он был на одеяле. Каким образом это одеяло могло исчезнуть? Просто нет свидетеля, который бы сказал, что он его отнёс. Кто-то и из наших ребят мог без задней мысли или по команде приобщить его к палатке. Потому что было ясно, что это вещи ребят. Вероятно, это произошло 27-го, может быть, и позднее. Потому как 28-го с ними уже прокурор работал. Вот интересно, кто был автором первого снимка с одеялом?

После нас с Коптеловым у кедра находился Карелин со своей группой. Он сказать не может о том, делал ли там кто-нибудь из его ребят в это время фотоснимки.

И когда я ему напрямую задал вопрос:

—  Видел ли ты одеяло?

Он ответил, «что его не заметил, скорее всего, его там не было». Тогда я ему задаю контрольный вопрос:

— А что ты ещё там видел?

Задаю для того, чтобы понять, насколько он внимательно осматривал место. Карелин отвечает, что ничего такого не видел. Я спрашиваю:

— А мой рюкзак видел, который я там оставил на площадке с кедром, недалеко от трупов?

Когда я пошёл встречать вертолёты, то рюкзак свой оставил около кедра. Мне Карелин отвечает, что рюкзака не видел. Значит, человек не может чётко сказать о запечатленной им зрительно картине около кедра. Возможно, данный момент стёрся из памяти. Если исходить из выражения «я не видел», это никак не означает, что одеяла там не было.

Именно то, что срезали одежду, чтобы укрыться от холода, а одеяло оказалось на трупах. Почему его не унесли или, вернее, кто его туда положили? Эти вопросы так и остаются не прояснёнными...

А на следующий день там кто только не перебывал! Чеглаков не был никому подконтролен и занимался на перевале своими делами. Он не смотрелся явным руководителем, но позу занимал всегда решительную. Он выглядел совсем по-другому, чем лесник Пашин. Это было заметно, что называется, невооружённым глазом. Мы тогда, в принципе, не задумывались о его роли. Нам никто и не объяснял необходимость и значение участия Чеглакова и Пашина в поисках. Оружия у них я не видел, тем более в те дни это вызвало бы, безусловно, только дополнительные вопросы. У нас и мыслей в те дни не могло возникнуть, что там могла быть «третья сила». Но то, что вспоминается об их присутствии, то, мне кажется, я довольно правильно изложил.

Примерно так события развивались. А что касается стихийных сил, то мы это в походах не раз встречали и преодолевали»^[2].

Безусловно, необходимо продолжить поиски информации по Ивану Пашину. Но вероятность того, что будет найдено что-то серьёзное, крайне мала. В лучшем случае крупицы информации, но и они не лишние. В целом удивляет все, связанное с Иваном Фокеевичем. Незаметное присутствие в группе Слобцова, правильная и взвешенная манера действий непосредственно на перевале и нестандартные воспоминания о том, что первый нашёл трупы, об иных особенностях положения погибших у кедра.

Многие моменты не сходятся с официальным описанием поисковых работ. Вследствие чего, каких моментов и факторов? Уязвимость человеческой памяти, забывчивость или иные причины? Вижайский «орден» даёт однозначную оценку трагических событий сразу при первых допросах. Затем, годы спустя, вижайцы идут на следующие откровения:

«Когда туристы не вернулись в поселок Вижай, на поиски их отправилась специальная поисковая группа. В составе ее был и дядя Плотникова — Иван Фокеевич Пашин. Именно он первый нашел двух погибших туристов, которые возвращались к своей палатке, но не дошли до нее. Действительно, цвет кожи у погибших был оранжево-красный, хотя ни особых повреждений тела, ни кровотечений не было. Поиск пропавших затянулся до апреля-мая. Но ценность информации Пашина в том, что он обследовал трупы сразу после нескольких дней гибели людей. “Неодолимая стихийная сила” проявила себя налицо.

Что же все-таки случилось тогда на горе Отортен?

Версия Пашина, Плотникова и многих жителей Вижая: виновником трагедии стал ядерный взрыв. Возможно, произведенный на Новой Земле (до нее от перевала менее полутора тысяч километров), но не исключено, что бомба была взорвана в атмосфере в горах Северного Урала. Не случайно в район горы Отортен немедленно были направлены две группы военных. Что им там делать, в краю туристов? Более того, жителям поселка Вижай запретили пить воду из реки Лозьва, берущей начало в горах. До сих пор запрещено употреблять (взамен пробурили артскважины).

И еще. Полигон на Новой Земле был весьма засекреченным, хотя там производились ядерные взрывы колоссальной мощности. Один из таких произошел в 1985 году, когда с полигона ветром разнесло странную желтую пыль. От нее в Вижае погибли ветки деревьев, много Зайцев. По реке плыла сплошная желтая пелена. Факт этот отрицать не посмеет никто; свидетели — весь поселок. Другое дело, что никто не занимался расследованием ни этого, ни предыдущих случаев смертельных экспериментов над людьми. Например, почему сохранившаяся одежда погибших туристов имела повышенную радиоактивность?»^[3].

Сын Чеглакова, Владимир, говорил следующее: «Мой отец, Алексей Чеглаков, тоже участвовал в поисках группы Дятлова в 1959 году. Мне в то время было 3 года, но я помню, как отец уходил на поиски, и у меня чувство страха от этого осталось. Когда стал постарше, хотел у отца узнать, что там случилось, он объяснял, что испытывали новое оружие и экспедиция попала в зону поражения ...»^[4].

Удивительная метаморфоза. Если раньше участники поисков из числа вижайцев организованно говорили о природной стихии, то со временем она в их глазах приняла очертания военных испытаний.

Я не зря приводил в настоящем повествовании условное определение «вижайский орден». Из частных разговоров с людьми, занимающих в тех краях достаточно высокое положение, мне удалось вынести один простой и убедительный вывод. Чужих людей в Вижае быть просто не могло. Это очень узкий круг зависящих так или иначе друг от друга лиц.

Человека, который не подходил или не вписывался в общий круг, систему, старались перевести в другой населенный пункт. Поэтому и показания все давали однотипные, словно под копировку или диктовку. Мало ли что там произошло на Холат-Сяхыл, им-то и их семьям ещё жить в Вижае среди своих. И поэтому и заносились необходимые показания, свидетельства и мнения.

У некоторых исследователей трагедии есть мнение, что, скажем, Алексей Чеглаков мог быть сотрудником спецслужб. Это предположение построено на том, что Чеглаков довольно уверенно чувствовал себя при поисковых работах, отдавал распоряжения и имел звание капитана. Вообще многие пытаются найти след КГБ в этом деле и особенно при начальных поисках. Различные непонятные моменты, теневые и нераскрытые детали исследователи старательно пытаются приукрасить и подвести под версию о «зачистке», манипуляциях со стороны могущественного ведомства.

Со своей стороны, хотелось бы дать некоторую историческую справку. В посёлке Вижай никогда не было отделения КГБ, лишь в городе Ивделе. И даже в семидесятые годы в Ивделе работал только один сотрудник госбезопасности.

С 1980 по 1992 год штат увеличился до семи человек. В пятидесятые, возможно, представителей Комитета было лишь несколько человек, но мои источники информации говорят об одном-двух сотрудниках. И уж это был точно не капитан Чеглаков.

Есть ещё другая сторона столь сложного вопроса. Сотрудник Комитета, как и руководящие чины ИТК (Ивдельлаг), имели в своём подчинении агентов и доверенных лиц. Причём у представителей КГБ и колонии это были совершенно разные люди. Комитетчик мог получать информацию и иметь агентов, доверенных лиц среди офицеров, вольнонаёмных и осуждённых.

Существовали негласные счета для определённых «оперативных» лиц и их нужд. Это был так называемый счёт № 9 («девятка»). Никто из уважающих себя руководящих чинов не выдавал своих осведомителей. Эта связь не была отображена в документах, а если моментами и проходила, то со временем уничтожалась. Данные вопросы являются внутренними секретными отношениями и меняются в связи с приходом новых руководящих лиц в рассматриваемую систему.

Указание для единых действий и показаний могло исходить не от представителя КГБ, а от главы местной вижайской ИТК З.Г. Хакимова. Но в случае, если обращался представитель Комитета (это делалось с глазу на глаз, в кабинете), любой начальник колонии обязан был исполнить его распоряжение. Такова была суровая проза жизни.

Однако вернемся к главному вопросу — 6 февраля. Что же касается официальных данных и документов, по которым можно было бы судить и сделать выводы, касающиеся даты 6 февраля, то они в Ивделе отсутствуют. Меня, безусловно, интересовали документы, приходившие на имя К.Ф. Бизяева из свердловской прокуратуры, а также внутренние бумаги отдела. Ничего из подобной документации за 1959 год не сохранилось. Есть только документы середины и конца шестидесятых. Но это не значит, что этих бумаг не было, — мне подсказали, в каком направлении они были переправлены. Поэтому продолжаю свои самостоятельные поиски.

Завершить данную главу мне хотелось бы текстом интервью с Виктором Фёдоровичем Богомоловым^[5], интерес к которому возник в связи с его знакомством с Семёном Золотарёвым. О Золотарёве я достаточно детально рассуждал в одной из глав первой части своей книги («Взгляд в туманное прошлое»).

В.Ф. Богомолов — человек очень известный в туристских кругах Урала. Помимо этого, он был ответственным за похороны Золотарёва в мае 1959 года.

В настоящей книге мною опубликованы выдержки из многочисленных интервью, проводимых мною с разными людьми, в данном же случае я размещаю текст беседы, состоявшейся 26 сентября 2013 года в Екатеринбурге.

Олег Архипов (О.А.): Виктор Фёдорович, когда Вы впервые увидели Семёна Золотарёва?

Виктор Богомолов (В.Б.): В 1957 году на Телецком озере, что на Алтае, он работал простым инструктором по туризму, а у нас через эту базу Артыбаш проходил самодеятельный маршрут. Насколько я понимаю, он успел поработать во многих местах. Причём, нигде он подолгу не задерживался. Личностью он был немного странной. Хоть я и не могу сказать, что много с ним общался. Но потом, когда мы стали смотреть его биографию, то увидели странность. В графе паспорта было другое имя, чем он просил называть себя при жизни. Сейчас это известная деталь. Нигде на больших должностях он не работал.

О.А.: Какое впечатление на Вас произвёл Золотарёв?

В.Б.: Нормальное. Он легко общался, выглядел достаточно эрудированным человеком в своём деле. Причём, когда он перебрался в Свердловск и ему следовало внедриться в спортивную среду, я понял, что у него были вполне определённые планы по повышению своего спортивного уровня. Он смотрелся достаточно уверенно в туристской среде. Было понятно, когда он попросился в группу Дятлова, но было странноватым, что он легко в неё вошёл, потому что дятловская группа создавалась годами и в ней были люди, которые окончили институт, опытные. Группа была очень хорошей. Каким образом он настоял, чтобы Дятлов взял его в коллектив, я не знаю. Думаю, что сказал о необходимости спортивного роста.

О.А.: После 1957 года Вы встречались с Семёном?

В.Б.: Мы с ним много не общались. Лишь когда он устраивался на Коуровскую^[6] турбазу здесь, то пару раз сталкивались.

О.А.: Он точно работал на Коуровской турбазе? Это факт?

В.Б.: Да.

О.А.: Вы общались с ним в это время?

В.Б.: Нет. База была рассчитана на контингент, который пришёл со стороны. Мне кажется, что там он не успел нажить ни друзей, ни врагов, потому что поработал очень недолго. И на базе коллектив слабо выражен, потому как инструктора в основном уходят с группами. Они между собой общаются мало.

О.А.: Вы знали людей, с которыми был бы близок С. Золотарёв во время пребывания на Коуровской турбазе?

В.Б.: Такие люди могли быть и, скорее всего, были, но о них мне ничего не известно.

О.А.: В Свердловске не пересекались никак?

В.Б.: Нет.

О.А.: Вы не помните, были ли на руке Золотарёва татуировки?

В.Б.: Нет, не помню.

О.А.: Позвольте поинтересоваться — почему вы не принимали участие в поисковых работах?

В.Б.: Всё очень просто. Я в это время занимался поисками другой пропавшей свердловской группы. Это туристская группа от завода п/я 320 (ныне НПО «Автоматика»), костяк которой составляли в основном выпускники УПИ, но были уже под «крылом» предприятия. И в марте месяце они пошли на перевал Афлатун, что в Узбекистане. Перевал этот не простой. И они его проходили с юга на север. Подняться-то им удалось нормально, а вот северный склон был весь забит облаками. И пути явного спуска не просматривалось, видимость была очень плохая.

Снежный покров большой и очень неустойчивый, лавиноопасный. И руководитель этой группы Алексей Будрин принял решение остановиться на самом перевале и сказал, что они будут лежать до тех пор, пока не станет видно спуска. В итоге они пролежали так на этой высоте несколько суток. А в Свердловске в это время из нас сделали спасательную группу и в тот день, когда у них кончился контрольный срок, мы уже были в аэропорту и ждали свой самолёт.

О.А.: Такая быстрая реакция была связана с трагедией группы Дятлова?

В.Б.: Конечно! Подход был уже достаточно строгий. Мы приехали в Ташкент, где в это время шли перевыборы республиканского комитета физкультуры и спорта. Местные почти не шевелились. В итоге мы попросили, чтобы нас выбросили десантом с парашютами. Два отряда местных поисковиков уже вышли в тот район, у группы Будрина как раз открылась видимость, и они стали спускаться. Кое-кто из той группы после того маршрута в походы ходить перестал...

О.А.: Как оказалось так, что вы принимали участие в похоронах Золотарёва?

В.Б.: Мне позвонил председатель областного спорткомитета Пётр Репьёв и попросил быть организатором тех похорон. Надо сказать, что к тому времени мы все психологически устали от похорон. Это было тяжело.

О.А.: Виктор Фёдорович, Вы присутствовали на всех похоронах дятловцев?

В.Б.: Да. С похоронами была очень непростая история, потому что первоначально были указания руководящих наших структур вообще не привозить погибших в Свердловск, а похоронить в Неделе. Причём, не в одном месте, а в нескольких. Была явная попытка это дело «замять» любым путём. И в партийных, и надзорных органах многим людям после этого пришлось менять место работы. Я абсолютно уверен, что в событиях, которые были на перевале, принимали участие ещё и другие люди. Я чётко представляю суть этого дела, потому что в своей туристской практике два раза замерзал. И оба раза на Северном Урале. И если бы была слабая группа или какие поспешные действия, мы бы с вами сегодня не разговаривали. Так что ситуацию, которая там была, я представляю. Я её на своей шкуре прошёл. На краю света, которым являлся Северный Урал, могла произойти любая накладка, которую не подумавши сделали, а потом попытались замолчать, замаскировать и уйти от ответственности за эти ошибки. Силовой вариант решения всей этой истории мог иметь место и тогда многие сложности и тонкости, которые мы сейчас пытаемся для себя объяснить, а объяснить не можем, могут найти подтверждение.

О А.: Кто организовывал похороны Семёна Золотарёва?

В.Б.: Свердловский областной спорткомитет. По этой линии всё было организовано.

О.А.: И это были последние похороны в череде траурных процессий, связанных с гибелью группы Дятлова?

В.Б. : Да.

О.А.: Будьте так добры, расскажите подробнее о них…

В.Б.: Похороны были задержаны, потому что ждали приезд матери Золотарёва. Она долго добиралась. Старенькая женщина такая, совершенно из простого народа.

О.А.: Вы с Верой Ивановной Золотарёвой общались лично?

В.Б.: Нет. Ситуация там была такая, что с общением уже было сложно. К этому времени уже столько было связано со всеми похоронами, что... тяжело уже было.

О.А.: А почему для погребения Золотарёва было выбрано Ивановское кладбище? По Георгию Кривонищенко это понятно. Его отец был видным руководителем. Ведь на Ивановское было непросто, что называется, попасть...

В.Б.: Да, это было престижное кладбище. Я считаю, что Золотарёв попал на Ивановское кладбище благодаря хлопотам родителей Кривонищенко.

О.А.: Странно. Кто им был Золотарёв? Они его в жизни не видели. Или после общения с матерью Семёна они приняли такое решение?

В.Б.: Сейчас трудно сказать точно об этом. Я считаю, что Золотарёва похоронили рядом по инициативе родителей Кривонищенко.

О.А.: Я понял Вас. А они присутствовали на похоронах Семёна?

В.Б.: Нет.

О.А.: А кто присутствовал на похоронах?

В.Б.: Было немного людей. Человек 10—15. И это было Неудивительно, потому что он был человек в Свердловске новый, неизвестный. Его как личность знали очень мало. Присутствовали представители Совета по туризму, рядовые инструктора Коуровской турбазы. Пришли люди, которые могли не быть на предыдущих похоронах. Вообще похороны Золотарёва не походили на предыдущие похороны дятловцев.

О.А.: Я понимаю. Пётр Репьёв посетил в тот день Ивановское?

В.Б.: Нет, его не было. Мама посидела около гроба и его предали земле.

О.А.: Она вела себя эмоционально?

В. Б.: Нет. Не было никаких речей, всё прошло максимально быстро.

О.А.: Были люди, что называется, в штатском? Вы понимаете, кого я имею в виду?

В.Б.: Понимаю. Нет, таких людей не было.

О.А.: Кто-нибудь фотографировал похороны?

В.Б.: (после паузы) Нет. По-моему нет. Я такого не помню.

О.А.: А что была за более поздняя история с поисками могилы Семёна?

В.Б.: Уже в наше время прочитали, что я принимал участие в похоронах Золотарёва. Ко мне пришла Маргарита Григорьевна Молчанова, которая занималась этим по линии организации Кунцевича. Когда мы с ней с большим трудом нашли этот самый участок, а ориентировались мы только по надгробию Кривонищенко, то от памятника остались лишь остатки надписи на этих железках. Могила была заброшенная, заросшая, что было неудивительно. Друзей у него здесь не было, родственники Золотарёва у нас не проживали. Ухаживать за могилой было некому...

^[1]Шаравин Михаил Петрович родился в 1935 году в деревне Кама Кондинского района Тюменской области. В 1955 году — выпускник Нижнетагильского горнометаллургического техникума. После окончания УПИ в 1960 году пришёл на завод «Уралмаш». У Шаравина всегда было желание после окончания института попасть на прямое производство, поэтому он не пошёл в конструкторский отдел, куда его по направлению определяли. Он попросился в 37-й кузнечно-прессовый цех по специальности «Обработчик металлодавления». Проработал в этом цеху три года мастером и старшим мастером. Позднее перешёл в конструкторский отдел, научно-исследовательскую лабораторию и занимался исследованием прокатных станов как инженер-исследователь, руководитель группы и старший научный сотрудник. Защитил кандидатскую диссертацию в 1975 году по теме «Исследование теплового режима листового прокатного стана». В 1996 году ушёл с завода. Проживает и работает в Екатеринбурге.

^[2]Из аудиоинтервью М.П. Шаравина автору книги. Екатеринбург, 24 мая 2013 г.

^[3]В. Назаров. Невероятное, но...очевидное. — «Нефтеюганский рабочий» 11 марта 1992 г.

^[4]М. Пискарёва. Беседа с Владимиром Андросовым и другими вижайцами. 10 января 2013 г.: http://samlib.ru/p/piskarewa_m_l/vizhay.shtml

^[5]Богомолов Виктор Фёдорович родился 27.01.33 в Свердловске. В 1955 г. окончил Уральский политехнический институт им. С.М. Кирова по специальности «инженер-механик». Мастер спорта СССР по спортивному туризму (1963), кандидат в мастера спорта СССР по альпинизму и спортивному ориентированию. Инструктор-методист по спортивному ориентированию международного класса, судья Всесоюзной категории по туризму. Совершал восхождения на пик Ленина и на пик Коммунизма. В 1964 г. принимал участие как первопроходец в составе группы при восхождении по стене пика Ленинградец (категория сложности — 5Б).

Работал инженером-конструктором на заводе «Уралэлектроаппарат», а затем до выхода на пенсию — в НПО «Автоматика» имени академика Н.А. Семихатова. Руководил туристским клубом УПИ. С 1957 г. стал председателем Областного клуба туристов. Последние годы является Президентом туристско-спортивного союза Свердловской области.

^[6]С Коуровской турбазой связан ещё один интересный эпизод. Во время экспедиции на перевал Дятлова в 2012 году В.Г. Якименко рассказал мне, что в турсекцию УПИ с этой базы пришла бумага незадолго до отбытия группы Игоря Дятлова на Северный Урал, В ней не рекомендовалось брать в планируемый поход Юрия Дорошенко, потому что во время предыдущих маршрутов он взял экипировку с Коуровской турбазы и не вернул её. Видимо, Юрий переговорил с Игорем и, разумеется, вернул бы экипировку после зимнего маршрута. В итоге Дорошенко остался в составе группы Дятлова...