Трижды опрашивала Правительственная комиссия члена Военного совета флота Кулакова. Он был рядом с Пархоменко и слышал все команды команду­ющего, был в курсе всех его распоряжений и мог оценивать его действия.

При первом опросе вице-адмирала Кулакова, на второй день работы Правительственной комиссии, Малышев спросил его:

- Мы хотим знать, какие приказания давал Командующий Матусевичу? Как была органи­зована борьба за жизнь корабля? Потому что каждое слово Командующего играет роль. Вы расскажите нам это, а потом уже выскажите свою точку зрения, где в это время должен быть Командующий и его штаб.

- Сейчас все вспомню. Командующий спрашивал: «Какие у вас залиты помещения?» Затем спросил чертеж. Принесли чертеж.

- Чертеж этот Вы видели? Где разложили чертеж?

- Чертеж держали в руках. Командующий спросил про людей, потом о поступлении воды и борьбе с нею. Ему доложили, что воду откачивают. Затем Командующий спросил: «Какие у вас средства? Хватит ли средств?» Подошел буксир, начали подавать концы, шланг. Подошел Кулагин. Командующий приказал: «Идите, организуйте и следите, чтобы вода не проникала дальше, и обо всем докладывать, какая нужна помощь».

- Больше никаких распоряжений Командующий не отдавал? Вспомните, это очень важно,— спросил его Малышев.

- Не помню.

- Если Вы не помните, какие команды отдавались, тогда нам не о чем с Вами разговаривать. Какие матросы стояли, без штанов или в штанах, это неинтересно. Ясно, что люди выскакивали после взрыва кто в чем был. Если Вы не можете сказать, не прислушивались, Вы нам скажите, что не знаете, какие команды отдавал Командующий. В этом гвоздь — какие команды отдавались на корабле. Мы расследуем гибель корабля.

- Если бы я знал, что мне такие вопросы будут задавать, я бы записывал, а я не записывал.

Малышев взорвался:

- Зачем же Вы были на корабле?! Значит, Вы не понимаете? Вы не думаете, что мы Вас допрашиваем? Мы с Вами беседуем?

- Я просто не подготовлен к таким вопросам.

-  Вспомните, что говорил Командующий. В этом все дело. Командир корабля, Сербулов и старпом — живы. Это очень важное дело. Не все погибли, из офицеров не так много погибло. Из боевых частей погибло 9 офицеров корабля, а дальше погибли: заведующий клубом, врач, с других кораблей погибли офицеры.

Вы хотели сказать Ваше мнение о том, где должен был находиться Командующий флотом со своим штабом?

- Я хотел поделиться своими соображениями, может, это вам неинтересно,— обиженно ответил Кулаков.

Но его поддержал адмирал Горшков:

- Интересно Ваше мнение как моряка.

Кулаков приободрился, забыл, что он «подводник», видимо, вспомнив о своей службе на линкоре «Марат»:

- Я уже давно политработник. Я очень много видел учений и, когда происходили учения в базе, я лично никогда не был на мостике. Я служил 2,5 года комиссаром линкора, и по Уставу мое место на командном пункте вместе с командиром, и всегда — при всяких учениях — мы находились на мостике, но, когда происходило учение — борьба за живучесть, я всегда был внизу.

- И командир был внизу? — спросил Малышев.

- Не всегда,— ответил Кулаков.— На походе он всегда на мостике, старший помощник внизу, на стоянке очень часто в базе командир идет туда, где очаг взрыва, где идет борьба с огнем, с водой, потому что на мостике это очень трудно оценить.

Здесь не выдержал старый моряк Николай Герасимович Кузнецов, про­шедший службу на флоте от вахтенного офицера до главнокомандующего ВМФ, Адмирала Флота Советского Союза, и возмутился столь очевидным извращением святая святых — обязанностей командира корабля. Долго молчал главнокомандующий, стараясь сохранить беспристрастность по отношению к своему бывшему заместителю. После неправедного сталинского «суда чести» в 1948 году, на котором Кулаков выступил с требованием принять самые строгие меры к опальному адмиралу, Н. Г. Кузнецов был освобожден от должности главнокомандующего, понижен в воинском звании, а три его боевых товарища — адмиралы Алафузов, Степанов и Галлер — отправлены в тюрьму, где последний умер в 1950 году. В 1973 году Н. Г. Кузнецов писал в рукописи «Крутые повороты»: «До сих пор звучит в ушах голос обвинителя Н. М. Кулакова, который, уже называя нас всякими непристойными словами, требовал как можно более строго наказать» (Правда.— 1988.— 29 июля).

Долго молчал Н. Г. Кузнецов, но здесь не вытерпел:

- Когда происходит частное учение в носовой части корабля, тогда старший помощник, естественно, руководит там. Когда частные учения прошли, корабль начинает проходить общие учения, играют тревогу и весь личный состав занимает свои места, а командир со старшим помощником обязательно находится на командном пункте, и только как исключение командир может послать старшего помощника к месту событий. Но место его — на мостике.

- Посылает или сам спускается? — попросил уточнить Кузнецова Малышев.

- Как здесь должно быть? Как только появился свет или не появился, тревога была объявлена — все должны были занять свои места, начиная с командира и старшего помощника. И Никольский, если хотел грамотно действовать, он обязан был идти туда, где находился командир корабля, и ни с кем не имел права иметь дело, как только с командиром корабля. В это время командир корабля может трижды звонить: Где Матусевич? Почему Командующий разго­варивал с Матусевичем — это непонятно.

Затем высказал свое мнение и Малышев относительно отсутствия должной организации борьбы за живучесть линкора:

- Командующий эскадрой приехал после всех. Мы его спрашивали: «Вы видели командира корабля?» — «Нет,— говорит,— не видел». Он занял место в 7-м кубрике, был на баке, дошел до 14-го кубрика, организовал свой штаб и бегал к Командующему флотом, отдавая команды, а командира корабля не видел. Вы считаете это правильным, товарищ Кулаков?

- Я, конечно, не могу сейчас сказать, что это правильно,— сказал Кузнецов.— Тут, очевидно, было некоторое смятение.

- Нет, смятения не было,— заявил Кулаков.

- Вы должны нам помочь,— опять обратился к нему Малышев.

- Безусловно, помогу,— ответил тот.

- Вы хотите, сказать, что Командующему эскадрой полезно посмотреть место происшествия? Это абсолютно правильно. Но нужно ли было Командующему эскадрой все два часа борьбы за корабль находиться на верхней палубе, не имея перед собой карты. Что значит держать перед собой слепую синьку корабля, смотреть на нее, когда надо было сесть и считать. Ведь есть таблицы непотопляемости. Командующий флотом заглядывал в те таблицы непотопляемости?

- Я этого не видел.

- Где находятся на корабле таблицы непотопляемости?

- В посту живучести.

- Был там Командующий?

- Нет. Это очень правильно, что надо было идти на командный пункт, но обстановка была такова: приходим на корабль, спрашиваем «Где командир корабля?». Отвечают: «В отпуске». Спрашиваем: «Где Хуршудов?» Отвечают: «На берегу». Спрашиваем: «Кто есть?» Докладывают, что на корабле есть Сербулов. Мы спрашиваем: «Где Сербулов?»

- Может быть, нужно было именно Сербулову приказать командовать как следует? Он ведь был командиром корабля, а не начальником аварийно-спасательной команды.

- Не возник такой вопрос. А произошло это потому, что влезли в эту кашу и стали распоряжаться.

- Вы не считаете, что легче всего было возле дыры стоять и отдавать команды: подпереть такую-то дверь, возьмите шланг и так далее. Несравненно труднее было пойти на командный пункт и научно-технически заняться спасением корабля.

- На корабле было очень мало офицеров.

- Кругом стояло 5 крейсеров. Ведь говорят, что флагмех эскадры спал дома?

- Его не нашли.

- Говорят, он спал дома. Это наиболее грамотный человек. Наконец, кругом стояло 5 крей­серов. Неужели нельзя было кого-то найти, видя, что Сербулов плохо командует?

Правительственная комиссия очень внимательно рассматривала возмож­ность спасения команды линкора.

3 ноября в третий раз был заслушан вице­адмирал Кулаков. Малышев обратился к нему:

- Читали мы Ваше письменное объяснение. И должен сказать, что не удовлетворен Вашим объяснением. Такие события так легко не объясняются. Это можно было дать такое объяснение, если бы перевернулся «охотник», а когда перевернулся линкор и погибло 600 человек, член Военного совета дает такое легкое объяснение. Вы немолодой человек, и Вы здесь старожил, и так объяснять нельзя. Мы бы хотели услышать от Вас... какие-либо соображения, какие-либо мысли, чтобы добавить к тому, что Вы писали, оценку Вашу?

- Это правильно,— ответил Кулаков.— Меня и сейчас не может удовлетворить, что я должен сказать. Вернее, и тогда, и сейчас. Тревожит главным образом — это вопрос о людях. Это вопрос главный. И тогда были ошибки и очень большие сомнения: как, что и когда сделать...

- А почему Вы не спросили? Пойти — и спросить, что делать?

- Конечно, можно было спросить. Мы последние полчаса Матусевича не видели. Мы видели Иванова, который докладывал очень уверенно. Также механик и командир БЧ-5...

Малышев прервал Кулакова:

- Как спокойно человек описывает, когда решалась судьба корабля. Инженер докладывает — 18 градусов, критический крен. Пока он дошел, крен, наверное, был 20 градусов. Он из поста живучести должен был подняться при таком крене корабля, лезть по трапам, и в это время уже, наверное, было 20 градусов. Командующий стоит, член Военного совета стоит! Он сказал, что критический крен?

- Когда Иванов докладывал, уже была подана команда подавать буксир и эвакуировать личный состав. Мы с левого борта буксир убрали.

- Отчего Вы, товарищ Кулаков, улыбаетесь? Идет разговор, как Вы спасали людей, боролись за жизнь людей. Что Вы балаганите? Здесь серьезный разговор. Вы отвечаете как член Военного совета, наряду с Командующим. И не балаганьте, пожалуйста.

Вас спрашивают, почему в момент, когда было ясно, что корабль погибает... не были приняты меры к спасению личного состава?

Снова и снова спрашивал Малышев Кулакова, а тот лишь оправдывался. Говорил об их уверенности, что линкор ляжет на борт, что отогнали буксир с ле­вого борта и не ожидали быстрой катастрофы.

Малышев был неумолим:

— Вы все стараетесь в своих объяснениях сослаться на покойников — Матусевича, Го­родецкого и Иванова, что они являются основными виновниками, потому что они докладывали, что все благополучно, и до последней минуты верили, что корабль будет спасен.

- Совершенно верно,— подтвердил Кулаков.

Но Малышев снова напомнил, что можно было вызвать специалистов и посоветоваться:

- На корабле было много опытных людей, которых можно было спросить: «Каково положение корабля? Что вы посоветуете?» Неужели за 2 часа 50 минут нельзя было провести совещание, элементарный совет? Первый раз доложили — положение ухудшилось, второй раз доложили — положение ухудшилось, третий раз доложили — положение ухудшилось.

Невольно могла бы возникнуть мысль, что люди недооценивают опасность. В истории гибели кораблей не было случая, чтобы на корабле находилось столько командного состава...

Товарищ Кулаков, надо иметь мужество, чтобы оценить все события...

Вот общий вывод у т. Кулакова: «Они были уверены в возможности спасти корабль, они уверяли и нас и не приняли особых мер, которые, как мне теперь ясно, нужно было принять».

Это кредо было записано с маленьким реверансом в адрес покойников, и во всем виноваты покойники. Они сами «были уверены и нас уверяли» — и корабль погиб. Если Ваш офицер дает такое объяснение, Вы бы признали его удовлетворительным?

Долго еще оправдывался Кулаков, что не ожидали они близкой развязки, что его «ввели в заблуждение» с охраной водного района, что ему были неиз­вестны случаи нарушения дисциплины «наверное, был я в отпуску», что нужно было посоветоваться со специалистами, но вновь склонялся к обви­нениям:

- Тут говорил Главнокомандующий, что люди хорошо знают дело. А я скажу, что не знают. Мы, конечно, виноваты, что их не учим. Командир знает орудие, знает использование орудий, знает какие-то технические качества корабля, но где, как и когда вести себя в случае аварии, это, сколько я ни наблюдал командиров, почти никто не знает.

Здесь вмешался единственный раз в тот, третий опрос вице-адмирала Кулакова главнокомандующий ВМФ Кузнецов, так как на этот раз была затро­нута честь его моряков и показано незнание Корабельного устава.

- Это прямое нарушение Устава, где записано, что командир обязан знать.

- Считается, что знает,— отпарировал Кулаков.— Ни черта не знаем. Хуршудов, Кухта, возьмите,— не знают. Любого командира возьмите — не знают, не учили никогда толком.

Здесь уже не вытерпел и адмирал Горшков:

- Может быть, правильнее сказать, не спрашивали с них?

- К сожалению, это так, и мы убедились в этом. Никто не может ничего сказать в отношении Матусевича, я не реверанс делаю, но это действительно так. Слушали Матусевича — и ждали, что он скажет. А потом Иванова.

Вновь вмешался в разговор Малышев:

- Иванов тем более не знал корабля, никогда не плавал. Но как честный человек, он хотел помочь на корабле, и не следовало рассчитывать на помощь кого-то с других кораблей, а надо было рассчитывать на тех, кто командует кораблем...

Почему же боялись сказать Командующему флотом о грозящей опасности? А может быть, многие люди боялись, что им скажут: «Ты трус, паникер, я тебя застрелю». Такая система существует на флоте?

- Каждый, конечно, беспокоился, чтобы не прослыть паникером, но не настолько, чтобы боялись сказать Командующему,— заметил Кулаков, но Малышев продолжал:

- Никольский говорит: «Я бы сказал, но боялся. Я хотел бы видеть такого храбреца, который бы сказал Командующему». Если бы Вас убедили, поддержали,— другая была бы картина.

Значит, было что-то, что ограничивало эту возможность. Люди знали, но боялись сказать... А ведь не пошли и не сказали, потому что боялись, что скажут: «Ты паникер». И если Вы как член Военного совета, не только как чиновник смотрели на офицеров, видите Вы их только тогда, когда они стоят перед вами в строю, если бы Вы беседовали с ними чаще, они имели бы больше доверия к Вам и, .безусловно, скорее бы Вам помогли в трудный момент. А Вы привыкли видеть офицеров только в строю, «разносить» их или, как подопытных кроликов, инструктировать, наказывать. Какое же тут может быть доверие?

Без дисциплины нельзя существовать на флоте, но дисциплина должна быть сознательная, ограниченная в меру, флот должен жить не только на дисциплине. Это одно другому не противо­речит...

Мы опросили многих людей, и люди прекрасно понимали положение на корабле. И когда их слушали, видно, что они могли дать очень много полезных советов и во всяком случае правдивых...

Хуршудов знал, что положение безнадежное, но ничего не сказал ни Командующему, ни члену Военного совета. Он подходил в самый последний момент и Вам не доложил. Значит, система воспи­тания была такова, что люди боялись сказать правду.

Мы хотим глубоко взглянуть на эту катастрофу, а не только проследить, когда какие кубрики затоплялись. Мы должны сделать вывод для всего Военно-Морского Флота из этого случая.

Никольский побоялся доложить о положении дела на корабле, Хуршудов побоялся доложить, Матусевич и Иванов в последний момент, за 20 минут до гибели, прекрасно понимали положение корабля, что оно безнадежное, но никто не доложил Командующему и члену Военного совета о без­надежном положении корабля.

Чем это объясняется? Матусевич прекрасно понимал, что он будет застрелен или подвергнется оскорблению в присутствии матросов, если скажет, а потому предпочел пойти умереть в посту живу­чести, чем получить оскорбление в присутствии десятка матросов. Это более глубокая причина. Если мы в таком духе будем продолжать и дальше воспитывать офицерский состав, мы будем нарываться на целый ряд серьезных катастроф...

Как же воспитывали старших офицеров, что они боялись предложить ответственное предложе­ние? Вот в чем должна заключаться храбрость адмирала. Это самое трудное решение, для этого нуж­ны личное мужество и храбрость. Правильно доложить — это имеет огромное значение. Вот тут и надо было приучать офицеров, чтобы они в ответственный момент имели мужество докладывать выс­шему командованию о положении дел. А этого воспитания не было. Вы представляете такой случай, если бы было нападение, 3, 4, 5 кораблей были бы повреждены, что было бы здесь при такой системе, при такой организации?

Вы мысленно представьте себе все это дело. А Вы — военный человек, Вы понимаете, что люди должны быть в любой момент готовы по тревоге. Вам известно — неожиданное нападение на военно­морскую базу к чему может привести. Современное оружие очень мощное; теперь, если будет нападе­ние, оно будет в десятикратном размере, в любой момент можно ожидать, то ли это будет налет само­летов, то ли ракетами забросают. Из этого дела нужно извлечь очень крупные уроки *.

Знал, что говорил Малышев. Он занимался организацией атомной промыш­ленности в нашей стране и знал возможности нового оружия.